— Виталий Алексеевич, расскажите, пожалуйста, о боевом эпизоде, за который вы получили орден Мужества?
— Это были штурмовые действия на подступах к городу Часов Яр в Донецкой Народной Республике. Тогда штурмовые подразделения 98-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, к которой я тоже отношусь, осуществляли штурм опорного пункта противника. Он представлял из себя продолжительную линию глубоких рвов и окопов, в изголовье которой стояла железобетонная долговременная огневая точка противника.
Когда у наших штурмовиков возникли проблемы в ее взятии, они понесли потери, мы, как разведчики, уже выполнили свою боевую задачу, и были готовы их подстраховать, несмотря на наши должности, которые во многом предусматривали обеспечительную функцию. Я был медиком в разведывательной роте, со мной был сапер и снайпер, нам пришлось присоединиться к штурмовикам, взять этот опорный пункт и потом еще несколько дней удерживать от интенсивных контратак противников. За этот эпизод я был подан на орден Мужества и впоследствии его получил.
— Что можете сказать о своем подразделении?
— Я абсолютно горд, что мне довелось служить среди настоящих профессионалов, настоящих патриотов, настоящих героев. И действительно у нас было наиболее обученное подразделение. Казалось бы, ВДВ — сами по себе элитный род войск, но разведывательная рота — более профессиональная история. На нашу долю выпадало выполнение самых разных задач, не только разведывательных, но, как я уже привел в пример штурмовые действия, контрдиверсионная деятельность.
Я во многом был сыном полка, потому что довольно молодой. Там помимо меня, конечно, много молодых ребят было. Но старшие товарищи, которые уже имели опыт в специальной военной операции и предыдущих локальных конфликтах, взяли меня под свое крыло, делились опытом, старались беречь на боевых задачах. И постепенно, за полтора года службы, я заматерел. Поэтому безмерно благодарен им и буду благодарен всю оставшуюся жизнь.
— По вашему мнению, насколько важно вводить ветеранов специальной военной операции или ветеранов других локальных конфликтов в политику, в органы государственной власти?
— При назначении ветеранов специальной военной операции на серьезные государственные, муниципальные или управленческие должности должен быть серьезный отбор, как и везде. Безусловно, нельзя сказать, что только из-за наличия удостоверение ветерана ему должны быть открыты все двери государственных предприятий, что у него должны быть какие-то особые привилегии перед теми, кто, например, на гражданской службе всю жизнь положил на формирование мощного фундамента из образования, жизненного опыта, чтобы занимать какие-то вышестоящие должности.
Но, безусловно, для ветеранов боевых действий и специальной военной операции, в частности, должна быть определенная квота. Как минимум, чтобы ветераны представляли столь существенную уже в нашей стране категорию граждан, как ветераны боевых действий. За время специальной военной операции больше миллиона человек имеют удостоверения ветеранов боевых действий в статусе участников специальной военной операции. Поэтому такую огромную часть нашей страны в любом случае ребята должны представлять на всех уровнях.
Но еще раз остановлюсь на том, что должен быть отбор, должна быть конкуренция и эти должности должны занимать только достойные: те, кто готов работать на благо своего народа, продолжать службу, но уже на гражданке, развиваться беспрерывно и, естественно, бескорыстно исполнять свой долг.
— В России достаточно большое количество мер поддержки для бойцов и ветеранов специальной военной операции. На ваш взгляд, нужны еще какие-либо меры?
— Это вопрос, над которым можно долго думать, долго рассуждать, может быть, искать какие-то шероховатости, нюансы в обеспечении ветеранов СВО какими-то благами. Сходу даже в голову ничего не приходит. Потому что ветераны действительно обеспечены всем, со всех сторон и максимально внимательно относится государство. В первую очередь хочется сказать о фонде "Защитники Отечества", который оказывает беспрецедентную поддержку ребятам, которые уволились с военной службы.
Единственный нюанс состоит в том, что при предоставлении государством стольких возможностей — и для получения высокотехнологичных протезов, средств реабилитации, и для получения образования, и для трудоустройства, — не все ребята знают о них, и, самое главное, готовы ими пользоваться. Я много времени провел в военных госпиталях, познакомился с большим количеством ребят, и вывел такую тенденцию, что значительная часть не знает, что им положено, на что они имеют право и как взаимодействовать с государственными органами.
А другая часть вроде бы что-то про это слышала, знает, что поддержка есть, но не горит желанием ей пользоваться. Как-то лень разбираться может быть не столько в силу депрессии, сколько в силу какого-то безразличия к своей жизни. Я вижу доработку системы в том, чтобы назначать своего рода наставников из числа ветеранов боевых действий, получивших тяжелые ранения, которые уже прошли этот непростой путь, разобрались, что им положено, к кому обращаться, какие нюансы бытовые есть после выписки. Они должны делиться с теми, кто стоит только в начале этого пути.
Зачастую возникает необходимость, чтобы такие старшие товарищи буквально вытаскивали, по крайней мере, первые месяцы, из депрессии тех, кто не хочет выздоравливать, не хочет работать, не хочет двигаться вперед. Понятно, что всю жизнь такого человека не протянешь. Но первоначальный импульс действительно нужно давать принудительно. Потому что, как я уже сказал, мер поддержки предостаточно, нужно просто протянуть руку. Но даже с этим бывают сложности.
— Как Следственный комитет поддерживал вас в реабилитации и восстановлении?
— Я три недели провел в реанимации в коме. И когда очнулся, первое, что я увидел, это, конечно, свою маму, своих родственников, своих друзей, которые приезжали из разных регионов, своих сослуживцев, которые приезжали меня поддержать в госпиталь в Санкт-Петербург. И я сразу почувствовал колоссальную поддержку своего родного ведомства, в котором я с 14 лет: учился в кадетском корпусе, потом поступил в Академию Следственного комитета.
Председатель Следственного комитета Александр Иванович Бастрыкин неоднократно приезжал ко мне в госпиталь, лично поддерживал меня, поддерживал ребят, которые там лежат. Наверное, это и стало тем импульсом, благодаря которому у меня появилась потребность приносить пользу, помогать ребятам, проходящим через трудности, через которые я уже прошел благодаря Следственному комитету. Мне было сделано много добра, и мне теперь хочется этим добром делиться.
— Какие планы по трудоустройству после окончания учения?
— Я вижу свою жизнь в Следственном комитете: я здесь учился, рос, меня здесь воспитывали и поддержали в самый тяжелый для меня момент. Поэтому я чувствую себя обязанным этому ведомству, но работать я туда пойду не из-за какого-то чувства долга или вопреки. А потому что мне эта работа нравится, нравится коллектив и отношение к своим. Я доучиваюсь в академии последний год, а там — куда распределят, куда пригласят. Но я хотел бы выбрать такую должность, где смогу принести больше всего пользы нашему народу, нашему обществу. Силы в себе чувствую, несмотря на ранения.